16+
Женщины в советских местах лишения свободы татуировались заметно реже мужчин, и их наколки были устроены иначе: меньше знаков статуса, больше любви, памяти о детях и тоски по свободе. Эта статья — часть цикла о тюремной татуировке. В ней разобрано, сколько женщин в колониях носили татуировки, какие сюжеты были у них самыми частыми, что значили женские перстни и розы и почему по таким рисункам нельзя судить о человеке.
Сколько женщин татуировались
Точного учёта не вёл никто, но порядок цифр известен. В фотоколлекции из более чем 20 тысяч татуированных осуждённых, собранной в колониях Урала, Поволжья и Сибири в 1967–1992 годах, женщин было около 2 тысяч. Среди осуждённых мужчин татуированных было в 2–2,5 раза больше, чем среди женщин. В колониях общего режима татуировки носили 18–20 % женщин против 65–70 % мужчин, в колониях строгого режима — 35–40 % женщин против 80–90 % мужчин.
Обследование женской колонии общего режима в Пермской области дало похожую картину: татуировки были у 201 из 963 женщин. 120 из них сделали наколки в 16–20 лет, 178 имели две и более судимости. Как и у мужчин, доля татуированных росла с числом судимостей: у женщин с одной судимостью она составляла 21,2 %, с двумя — 37,9 %, с тремя и более — 40,9 %.
В другом большом собрании, рисунках, которые с конца 1940-х копировали в лагерях, тюрьмах и колониях от Ленинграда до Владивостока, к изданию было подготовлено около 700 женских татуировок против более чем 2 тысяч мужских. Часть из них скопирована в женской колонии общего режима в посёлке Саблино под Ленинградом.
Чем женские наколки отличались от мужских
Женские татуировки в колониях были, как правило, мельче, проще по исполнению и беднее по темам, чем мужские. Сложные композиции и большие рисунки во всю спину или грудь у женщин встречались очень редко. Тематика была гораздо уже: любовь, имена, память о детях и родственниках, аббревиатуры с любовным содержанием.
Примитивность объясняли и условиями. Инструментом обычно служили две-три швейные иглы, связанные нитками в пучок. В женской колонии города Чкалова (Оренбурга) в 1950-х годах наколки делала клубная художница, а платили ей продуктами. Сделать татуировку у мужчины-«кольщика» женщине в заключении было возможно, но очень непросто.
Отличалось и место на теле. Мужские лагерные наколки часто были на виду, а женские чаще прятали на закрытых участках тела. По описанию очевидца 1930–50-х годов, даже у воровки, татуированной с ног до головы, лицо, шея и руки до локтя оставались чистыми. Женские рисунки чаще были орнаментальными или набожными и часто автобиографическими: знакомство, замужество, рождение или смерть близкого человека.
Иначе была устроена и сама среда. Таких разветвлённых группировок, как у мужчин, у женщин в колониях не было, а ссоры обычно разбирали авторитетные заключённые — пожилые женщины с жизненным и тюремным опытом или «заводилы» по характеру.
Встречались и наколки косметического назначения. Иногда женщины накалывали татуировку вместо теней на веках и у наружных уголков глаз, «мушки» на щеках или на лбу, серёжки на мочках ушей, «исправляли» брови.
Любовь и верность
Главная тема женских наколок — любовь и верность. Её выражали ромашка с именем любимого, сердце, пронзённое стрелой, пара воркующих голубей на ветке, рукопожатие на фоне цветка с инициалами. Среди мотивов татуирования, которые называли сами женщины, на первом месте стояли любовные переживания и память о близких.
Любовь часто прятали в слова-шифры: «ЛИСТ» — «Люблю и сильно тоскую», «ОМУТ» — «От меня уйти трудно», «ЯХОНТ» — «Я хочу одного навеки тебя», «ТОМСК» — «Ты один моего сердца коснулся». В колониях делали и портреты возлюбленных, иногда по фотографиям; такие наколки копировали с конца 1940-х по 1970-е годы. На груди накалывали имена и короткие фразы вроде «Прости, мама, судьба такая». О таких шифрах подробнее — в статье цикла об аббревиатурах в наколках.
Тоска по свободе, детям и дому
Вторая большая тема — разлука. Тоску по свободе и близким выражали часы на ремешке, ласточка с письмом, женщина, летящая на птице. Распространённой женской татуировкой была русалка с фразой «Люби свободу, как русалка воду»; её кололи на животе, бедре, плече, реже на спине. Подкова в одной из наколок 1990-х означала надежду на условно-досрочное освобождение.
Раскаяние выражали текстом, например «Если бы можно было жизнь начать сначала». Памятные даты отмечали изображением яблока или текстом с именем и датой. Дату ареста записывали фразой «Счастье отнято тюрьмою» рядом с решёткой. Под могилой с крестом помещали слова прощания с умершим ребёнком или матерью.
Отдельную группу составляли наколки, посвящённые детям, оставленным на воле. Их главными мотивами были недовольство судом и большими сроками, тяжёлое положение в местах заключения, беспокойство о детях и тоска по дому. Носительницы таких татуировок чаще всего были осуждены за мошенничество, хищения, кражи, растраты и спекуляцию, и, как правило, шли на это, чтобы прокормить бедствующую семью.
Знаки судимости, срока и возраста
У женщин тоже были перстни. Их значения повторяли мужскую систему в своём варианте: «была судима за кражу», «первая судимость», отметка о сроке, отбытом в несовершеннолетнем возрасте, «прошла „Кресты“», «авторитетная воровка», «отрицала» — злостная нарушительница режима. На схемах женской кисти руки одним из самых частых был знак «Четыре вышки и ЗКа» — «была в зоне». Подробнее о системе перстней — в статье цикла о перстнях на пальцах.
Некоторые знаки читали так же, как у мужчин. Крест на груди был символом воровки, а число куполов на изображении церкви означало число судимостей; о куполах рассказывает статья о куполах и церкви. Три точки на кисти руки у женщин означали воровку. Подключичные «ангелы» и другие религиозные «обереги» в 1950–60-х годах были широко распространены и у мужчин, и у женщин; Богородицу с младенцем, например, кололи в женской колонии Омска в 1950-х.
Многие знаки отмечали возраст. Тюльпан обычно означал, что 16-летие человек встретил в местах лишения свободы, а в одной из женских наколок — судимость за кражу в несовершеннолетнем возрасте. В парных наколках «воровской семьи» тюльпан и роза рядом означали 16-летие и 18-летие, встреченные в заключении. Голова медузы Горгоны с мечом и факелом в наколке 1980-х означала «за зло отмщу».
Роза
Роза в женских наколках часто была «возрастным» знаком. В рисунках 1940–90-х годов она часто отмечала совершеннолетие, встреченное в заключении, и сочеталась с указанием статьи, срока или числа судимостей. Так, роза 1960-х расшифровывалась как недовольство судьбой и пятилетним сроком и «18 лет исполнилось в ВТК», роза 1990 года — как судимость за грабёж и «18 лет встретила в ИТУ», роза 1993 года — как вторая судимость за карманную кражу. Сама по себе роза при этом не была однозначным тюремным знаком: в каждом случае значение уточняла расшифровка. Об общем смысле этого мотива — в статье о значении тату розы.
Из истории: от ГУЛАГа до 1990-х
В 1920-е годы считалось, что женщины татуируются редко и в основном это проститутки и артистки. В 1920–30-е годы на вопрос о мотивах татуировки женщины чаще всего отвечали «для красоты», а к концу советского времени этот мотив почти исчез: свои наколки женщины объясняли любовью, памятью и судьбой.
В ГУЛАГе женщинам наколки иногда делали подруги. Среди собранных рисунков есть татуировка, которую подруга сделала в Норильлаге женщине, попавшей в лагеря из Прибалтики в 1939 году, и наколка польской ссыльной 1940 года из Тайшетлага. Есть и пример стадного подражания из 1960-х: в воспитательно-трудовой колонии для девушек в Пермской области около двухсот воспитанниц за несколько дней, по примеру одной «заводилы», накололи одинаковые татуировки над коленями. В одном описании это были протестные татуировки против власти, в другом — татуировки непристойного содержания, которые потом удаляли хирургически.
Метки насилия
Принудительные татуировки у женщин встречались очень редко, но они были. Среди женских перстней были и такие, которые наносили насильно: ими метили презираемых заключённых лагерного «дна», которых притесняли и избивали. Это была форма насилия и стигматизации. Мы не приводим ни изображений, ни жаргонных названий таких меток.
Сожаление и что изменилось
Татуировка часто становилась для женщины грузом. Из всех обследованных осуждённых 78 % сожалели о своих наколках, и особенно часто — женщины, которые хотели начать новую жизнь. Они объясняли это просто: нельзя ходить с короткими рукавами, неудобно пойти на пляж, неприлично показаться на людях с перстнями на пальцах.
Всё, что описано в этой статье, относится в основном к советскому периоду и 1990-м годам. Надёжных данных о том, как татуируются женщины в местах лишения свободы сейчас, у нас нет, и мы не приводим «современных значений». Ласточки, розы, сердца, часы и русалки давно живут в татуировке как самостоятельные сюжеты, и их смысл определяет владелица.
Частые вопросы
Чем женские тюремные татуировки отличались от мужских?
В советских колониях женские наколки были мельче, проще и реже: татуированных женщин было в 2–2,5 раза меньше, чем мужчин. Главные темы — любовь, память о детях и близких, тоска по свободе. Знаков статуса было меньше, а рисунки чаще прятали на закрытых участках тела.
Что означала роза у женщин в колонии?
Встречались разные трактовки. Часто роза отмечала совершеннолетие, встреченное в заключении, и сочеталась с указанием статьи или срока. Это значение относится к колониям 1940–90-х годов; современная татуировка с розой ничего не говорит о прошлом человека.
Носили ли женщины перстни?
Да. В женских колониях перстни тоже накалывали, хотя хуже по качеству. Существовал свой набор женских перстней со значениями вроде «первая судимость», «была судима за кражу» или «авторитетная воровка».
Что означали ласточка и часы в женской татуировке?
В советских местах заключения ласточка с письмом, часы на ремешке и женщина, летящая на птице, выражали тоску по свободе и близким. Вне этого контекста это обычные мотивы татуировки.
Делали ли женщинам татуировки насильно?
Очень редко, но такие случаи были: отдельные метки наносили презираемым заключённым против их воли. Это была форма насилия, и мы описываем её только как явление.
Источники
- Бронников А. Г., Бронников Д. В. Татуировка за решеткой / под ред. Н. Н. Захарова. — Пермь: Прикамский социальный институт, 2003. — 256 с. — ISBN 5-94604-020-0.
- Балдаев Д. С. Татуировки заключенных: альбом / под ред. А. М. Судакова; вступ. ст. А. Плуцер-Сарно «Язык тела и политика: символика воровских татуировок». — СПб.: Лимбус Пресс, 2006. — 168 с. — ISBN 5-8370-0128-X.
- Шаламов В. Т. Очерки преступного мира // Шаламов В. Т. Собрание сочинений: в 4 т. / сост., подгот. текста и примеч. И. Сиротинской. — М.: Художественная литература: Вагриус, 1998. — Т. 2.
- Колошинская Н. В. Российский криминолог Данциг Сергеевич Балдаев и его время // Учёные записки Санкт-Петербургского имени В. Б. Бобкова филиала Российской таможенной академии. — 2019. — № 1 (69). — С. 110–113.
- Vincent M. Cult of the ‘Urka’: Criminal Subculture in the Gulag, 1924–1953: PhD thesis. — Norwich: University of East Anglia, 2015.
